Новости Афиша и Репертуар Билеты О театре Закулисье Купить билет
Chekhov

Театр Эстрады – заложник названия / Катерина Антонова, Журнал «Театральные Новые Известия ТЕАТРАЛ»

Дата публикации: 06 декабря 2005 г.
Издание: Журнал «Театральные Новые Известия ТЕАТРАЛ»
Автор: Катерина Антонова

Кто-то заметил: по тому, как человек отмечает свой юбилей, достаточно много можно сказать про его образ жизни, систему приоритетов, характер, иногда даже про его профессию.

Совсем не сложная задача – отгадать, кто будет отмечать свой юбилей так: первая половина дня – предпремьерная горячка, суета с декорациями, светом, звуком, последние перед приходом зрителей репетиции на сцене, потом – костюм, грим и – в 19.00 – премьера со всеми сопутствующими ей волнениями, горечами и радостями. И только потом, когда отзвучат апплодисменты, когда схлынет волна поклонников из гримерки – отдых и, может быть, банкет – по случаю премьеры и юбилея.

Так будет отмечать свой юбилей, конечно же, только артист. Артист до кончиков волос. Артист Геннадий Хазанов! Играть премьеру в день своего юбилея – это исконная, как вирус существующая в крови артистов – мечта. Счастливы те, кому удается ее воплотить в жизнь.

Геннадий Хазанов – из тех, кому удалось. Первого декабря в Театре Эстрады он сыграет роль Наполеона в премьерном спектакле «Морковка для императора» (режиссер Леонид Трушкин).

– На вас лежит невероятная нагрузка: порядка 8 спектаклей в месяц, плюс репетиции, плюс все, что связано с руководством Театром Эстрады. Как вам удается все успевать?

– Бывает, приходится вставать в 5, иногда – в 8. Главное – успеть проплыть свои полкилометра до выхода из дома. Я плаваю круглый год, и круглый год вот уже 10 лет начинаю день с механического массажа, поскольку с настороженностью отношусь к чужим рукам. В театр приезжаю в районе 12 часов: я живу за городом – долго ехать.

– Сейчас репетиции нового спектакля идут каждый день – ведь скоро премьера?

– Нет. Сейчас репетиции идут нечасто, потому что спектакль мы сделали еще летом и уже отыграли премьеру в Саратове. Это стало нашей с Трушкиным традицией – уже третий спектакль первый раз мы показываем публике на саратовской сцене, так что Саратов стал для нас своего рода театральным талисманом. А московская премьера «Морковки для императора» состоится 1 декабря – в день, когда я появился на свет. И это лучший подарок, который только может быть на день рождения, – сыграть премьеру на сцене театра, где прошла вся моя жизнь. Это была идея Леонида Трушкина – режиссера спектакля.

– С Леонидом Трушкиным вас связывают долгие творческие отношения. «Морковска для императора» стала вашей четвертой совместной работой. Кто в вашей паре – ведущий, а кто – ведомый: артист или режиссер? Например, кто обычно приносит пьесу?

– В основном пьесы, конечно, приносит Трушкин: так было с «Ужином с дураком», так было со «Смешанными чувствами» и с пьесой «Все как у людей». А вот пьесу «Морковка для императора» про судьбу императора Наполеона принес я. Но только после того, как Трушкин, увидев меня в гриме Наполеона перед съемками для журнала «Караван историй», сказал: «Тебе надо сыграть Наполеона». Он был не первый, кому это пришло в голову. Мой педагог Надежда Иванова Слонова без малого 40 лет назад вдруг посмотрела на меня и сказала: «Вам когда-нибудь обязательно надо сыграть Наполеона». Вот все и сошлось к моему 60-летию.

– К какому типу артистов вы принадлежите: к тем, кто на репетиции спорит с режиссером, или к тем, кто, как сказал когда-то Константин Райкин, сначала прыгнет, и только потом спросит, зачем это режиссеру понадобилось?

– Я принадлежу к категории мучителей. Но Трушкину нравится, что я его извожу вопросами – он в процессе спора со мной для себя самого ищет ответ. У него нет заготовок. Он вообще человек очень пластичный. Он точно знает, чего хочет в главном, но это его знание не отметает всей дороги совместного поиска. Если мне что-то некомфортно, он всегда будет искать другой вариант. Он совестлив до мазохизма, всегда говорит: «Если артист чего-то не делает, значит, я плохо объяснил». Вообще, должен сказать, это огромное счастье – найти человека, с которым тебе комфортно и творчески, и человечески. Я себе не желаю никого другого, и считаю, что наша четвертая совместная работа – это мне подарок судьбы за все мучения, которые я пережил, понимая окончание своей дороги концертанта.

– «Игроков XXI» – вашу первую работу в драматическом спектакле – вы тоже относите к периоду «мучений»?

– Нет! Но для меня это был опыт слепого котенка... Я, естественно, очень волновался, потому что для меня это была попытка освоения другого способа существования на сцене. Надо сказать, по-настоящему я ничего тогда так и не понял. Это был профессиональный, серьезный, ответственный спектакль, и артисты шли туда, конечно, не из-за денег, а из-за того, что хотели сойтись в одной команде по взаимной симпатии. Мне этот спектакль дал наблюдательный, пассивный опыт. Я смотрел на Евстигнеева, на Калягина, на Филатова, на Невинного, – смотрел, как они играют – и очень многого не понимал. Тут сказалась разница технологий. Эстрадный артист, которым я был, когда репетировались «Игроки», в качестве партнера имеет зрителя и обязан сговариваться [%4640%]с ним. А в драматическом театре надо сговариваться с партнерами, которые находятся с тобой на сцене. Это принципиально разные вещи. Нельзя в театральном спектакле идти от зрителя. А на эстраде – можно. Хотя совсем ложиться под зрителя и на эстраде не надо, но не учитывать его вообще – неверно. Мне удалось «взять» технологию существования в драматическом спектакле, только когда я начал работать с Трушкиным. И то – не сразу. Нужно было время, чтобы существование партнера для меня стало не менее важным, чем мое собственное, и уж точно более важным, чем контакт со зрителем. Опыт участия в драматических спектаклях мне многое дал для существования на эстраде, что, может быть, до определенной степени и поссорило меня с эстрадной аудиторией. Я считал необходимым декларировать то, что мне казалось правильным, – и по литературной основе, и по способу поведения – и... мы со зрителем иногда не договаривались. Не смогли договориться. И тогда я решил минимизировать наше общение на эстраде.

– Тем не менее с 1997 года вы руководите Театром Эстрады. Что с ним происходит сегодня?

– У Театра Эстрады есть большая проблема. Этот театр – заложник своего названия. А эстрада, я настаиваю, перестала существовать, превратившись в шоу-бизнес. И Театр Эстрады должен был умереть, как умерла эстрада, – вместе с плановой экономикой, фиксированными ценами на билеты и установленными государством концертными ставками, выше которых артист ни копейки не смел просить. В условиях шоу-бизнеса Театр Эстрады как театр – с постоянно действующим творческим коллективом – выжить не может по экономическим причинам. Но как помещение Театр Эстрады выжить может. И выживает. Театр Эстрады живет в том же режиме, что и Зал России, и Кремлевский Дворец – как площадка, которая предоставляется в аренду тем, кто хочет там играть. Театр Эстрады ничем не отличается от них, кроме того, что положение его более тяжелое из-за небольшого количества мест в зале, который мал для акций шоу-бизнеса и велик для проведения драматических спектаклей. Так что эту проблему надо постоянно решать. Моей первостепенной задачей на посту руководителя было привести его в благопристойный внешний вид, потому что в середине 90-х Театр Эстрады выглядел как затрапезный клуб. Сегодня – войдите в зал! – это другое пространство, которое производит совершенно другое впечатление. Приведя здание в приемлемое состояние, надо было сделать что-то, что привлекло бы сюда зрителей. Это уже зависело не столько от меня, сколько от тех продюсеров, которые арендовали площадку. Все художественные задачи и требования к спектаклям, которые у меня как у руководителя могут быть, ограничиваются тем, чтобы это должен быть качественный продукт. Театр Эстрады все равно театр развлечения. Даже если некий спектакль по определению является драматическим. Например, спектакль «№ 13» был бы для Театра эстрады абсолютно органичным и естественным. Для Художественного театра – это был спектакль промежуточного, переходного периода. А для Театра Эстрады такой спектакль, как «№ 13», или спектакль Театра Антона Чехова «Все как у людей», который тоже отвечает всем поставленным задачам, – органичен: это не Шекспир, но и это не шоу-бизнес. Вот в таком художественном коридоре мы сейчас существуем.

– Ваши интересы, как артиста, лежат сейчас в области драматического театра. Хотите ли вы двигаться в сторону более серьезной драматургии, скажем, Шекспира?

– Нет, не хочу. Опять же, потому что существует формат спектаклей Театра Эстрады, и я себя как артиста должен подчинять этому формату. Если объявлено, что это ресторан китайской кухни, то там должна быть китайская кухня. Можно, конечно, и блины подавать в китайском ресторане, то это все-таки будет странно.

– Вы как-то сказали, что прервали отношения с Региной Дубовицкой после ее фразы о том, что для нее никогда человеческие отношения не будут выше отношений профессиональных. Судя по тому, что вы с ней не общаетесь, для вас – совсем иначе.

– Для меня это очень связанные вещи. В истории с Дубовицкой был целый комплекс проблем – и нравственных, и эстетических.

– Что надо сделать, чтобы вы прервали рабочие отношения?

– Многого не надо. Надо, чтобы я испытывал профессиональное насилие. Это когда артист должен встать в режим куклы, марионетки и начать обслуживать режиссерские амбиции. Все. Этого достаточно. Я прожил жизнь максимально свободным человеком на эстраде и почувствовал, что мне необходимо двигаться дальше, но я не хочу отдавать то, что приобрел. А приобрел я самое главное – свободу сценического существования. У меня сохранились хорошие отношения со всеми режиссерами, с которыми я сотрудничал, но иногда продолжать вместе работать не имеет смысла – для меня, потому что чувствовать себя человеком, играющим в чужую игру, я не хочу. Я с Трушкиным все равно играю в свою игру, а он – в свою, просто наши игры – совпадают.

– Какой театр вам нравится как зрителю?

– У меня есть только один критерий: если я сижу с холодным носом, мне этот театр не годится. Я абсолютно детский зритель. Если меня режиссер своими опусами хочет восхитить, я говорю: «А зачем вам живые люди? Почему вы работаете с живым материалом?» Когда живые люди – актеры – становятся всего лишь средством для того, чтобы режиссер самовыразился, мне это не интересно. Я – за теплокровный, живой, чувственный театр. Я не понимаю этого холода, идущего со сцены в зрительный зал, для того только, чтобы зрители оценили, какая там красивая картинка. Я ни у кого не отнимаю права смотреть и поражаться красивым холодным картинкам и изыскам режиссуры, но я – другой зритель. Для меня есть жесткое определение, которое когда-то дал Пастернак: «Нельзя в конце не впасть как в ересь в неслыханную простоту». Вот они все, у которых холодные картинки и изыски, боятся простоты! Они боятся выглядеть не оригинальными! Такими, как нормальные люди! Они свою ненормальность культивируют! Для меня есть непреложный постулат: режиссер должен умереть в актере. Ничего мудрее того, что сформулировал Станиславский, для меня нет. И меня как зрителя интересуют живые души, живые – даже если написано у Гоголя, что они мертвые. Не надо играть символы. Мне это не интересно. Я не люблю знаковый театр. Я люблю театр, который меня обжигает чувством.

Заказ билетов+7 (499) 241 09 71
Нам важно Ваше мнение! Присоединяйтесь к нам в соц.сетях!